«Парфюмер. История одного убийцы»: что в романе Зюскинда правда о запахах, а что выдумка

Книга, которая пахнет чаем#

Мой «Парфюмер» дешёвый. Мягкая обложка, серая газетная бумага, корешок лопнул посередине, и книга сама открывается на двух местах. Но если открыть её на главе про Грас, оттуда вдруг пахнет чаем. Там лежит засушенный цветок чубушника, его у нас зовут жасмином, и за двадцать с лишним лет он так и не выдохся до конца.

Купила я книгу на втором курсе филфака, на развале в Махачкале. Потом она обошла полобщежития, и у каждой читательницы на полях остался свой карандаш. Дед, учитель литературы, взял её у меня на один вечер. Вернул с одной галочкой на полях, у той страницы, где Гренуй один в горной пещере вдруг понимает, что сам ничем не пахнет.

Мадина листала и морщилась. Роман начинается не с героя, а с вони. Гренуй родился в Париже летом 1738 года, прямо на рыбном рынке, под столом, где потрошили рыбу. Зюскинд перечисляет, чем пахнет город: улицы навозом, дворы мочой, лестницы гнилым деревом, люди потом и нестираным бельём.

Вот это правда. Город ведь без канализации в нашем смысле и без воды в домах не мог пахнуть иначе. Я думаю, духами тогда чаще перебивали, чем украшали.

Мастерская, где цветы кладут в жир#

Но вонью Зюскинд только открывает книгу. Настоящее ремесло начинается, когда Гренуй уходит из Парижа на юг, в Грас, и нанимается подмастерьем в мастерскую мадам Арнульфи. Там он учится тому, чего не умел его парижский учитель Бальдини.

Грас настоящий, и духи там делают до сих пор. В 2018 году ЮНЕСКО внесло парфюмерное умение края Грас в список нематериального наследия, об этом сообщала фабрика MANE, которая работает в тех местах. В Грасе есть и дома, которые помнят время Гренуя, например Galimard, один из старейших домов Граса, который ведёт историю с XVIII века.

Главное, что Гренуй видит в мастерской, это анфлераж: цветы отдают свой запах жиру. Слово французское, в нём спрятано fleur, «цветок».

В холодном способе, как его описывает журнал Osmoz в разборе анфлеража, очищенный животный жир намазывают на стеклянные пластины и кладут сверху лепестки. Так обходятся с самыми нежными цветами, с жасмином и туберозой. Жир потом промывают спиртом, и получается абсолю — густая душистая вытяжка. Есть и горячий способ: цветы мешают в тёплом жире, пока он не впитает запах.

Тот же журнал называет анфлераж дорогим и пишет, что к нему прибегают только ради исключительного сырья. Зюскинд всё это описал без ошибок, вплоть до того, что цветы на пластинах меняют, когда они вянут.

Неделя на кокосовом жире#

Поэтому Мадина спросила то, что спрашивает каждый после этой главы: а дома так можно? Я ответила, что пробовала.

Лет шесть назад, в июне, я намазала кокосовый жир на тарелку и каждое утро клала на неё свежие цветки чубушника с куста у подъезда. Старые снимала. Так прошла неделя. Это мой опыт, а не рецепт. Жир в итоге пах, но тихо, как крем для рук, который постоял рядом с кустом. Самого куста, того облака, что стоит над ним в июньский вечер, в тарелке не оказалось.

Тут Зюскинд тоже честен. Гренуй в Париже пытался перегнать паром стекло, латунь и гальку, то есть нагреть их с водой и поймать запах в каплях. Ничего не вышло, и это правда. Перегонка работает с растениями, в которых есть душистое масло, а у латуни такого масла нет.

Сегодня так дорого почти никто не работает. Запах цветка фабрики чаще собирают из известных веществ, и в этом нет обмана: про то, почему полностью натуральных духов почти не бывает, хорошо написал технолог. Мадина вздохнула. Ей-то хотелось, чтобы всё было как в кино.

Можно ли налить человека во флакон?#

А в кино дальше начинается сказка. Гренуй заворачивает девушек Граса в ткань, на которую намазан жир, снимает с них запах и собирает из него духи. Духи такой силы, что толпа на площади готова его простить и любить.

Ничего из этого не бывает, конечно. Своего «эфирного масла» у человека нет. Пот сам почти не пахнет, запах тела появляется, когда бактерии на коже разбирают пот на пахучие вещества. Этот запах меняется от еды, мыла, волнения и времени суток. Жир с кожи снимет только пот и кожное сало. По-моему, пахнуть он будет немытой тряпкой, а не девушкой.

Записать запах можно и без жира. Так фабрики записывают запах живого цветка: собирают воздух вокруг, разбирают его на вещества и потом собирают похожий запах заново. Выходит копия по чертежу, а не сам человек. Тепло кожи парфюмеры передают иначе, и чаще всего это мускус, который пахнет теплом чистой кожи.

Мадина понюхала рукав куртки и спросила: «Значит, меня во флакон не нальёшь?» Я сказала, что нет. И что так даже лучше.

Жир помнит цветок неделю. Человека помнит только другой человек.

Чтобы она увезла с собой не только мой ответ, я выписала ей на карточку, что в романе правда, а что нет.

Галочка на полях#

Бахур к тому времени догорел. Мадина долистала до дедовой галочки и спросила, что она значит. Я не знаю. Дед ничего не объяснил, а я не спросила, пока было у кого.

Мне кажется, он отметил не ремесло. Человека без запаха не бывает, это выдумка. Но Гренуй в пещере пугается не вони, а пустоты на месте себя, и эта выдумка, пожалуй, самая честная в книге.

Книгу Мадина взяла с собой, вместе с карточкой. Цветок чубушника я вынула и положила обратно, на ту же страницу. Когда за ней закрылась дверь, в прихожей ещё стоял дым, а на картотеке остался её запах: яблочный шампунь и мокрая шерсть шарфа. Карточки для него я заводить не стала.